«Сей— рода нашего»
Неизвестный Серафим Саровский
Двести лет назад, 9 (22) декабря 1826 года в селе Дивеево Нижегородской губернии состоялась закладка Мельничной общины. Ее основателем является Серафим Саровский — один из наиболее почитаемых русских святых, старец и чудотворец.
Мельница-Питательница простояла в Дивеево недолго на первоначальном месте. После кончины батюшки Серафима ее перенесли туда, где были хозяйственные постройки, посчитав не духовным, а чисто производственным помещением.
Однако фундамент мельницы остался. В 2004 году его обнаружили при проведении земляных работ. Над ним в том же году была восстановлена часовня, построенная в 1895 году. В ней хранились жернова. Здесь же на ручной мельнице сестры мололи муку и раздавали ее по горстке в благословение паломникам.
С этого времени у дивеевских сестер и паломников есть точное место первой исторической постройки батюшки Серафима. Но сколько сил и времени потребовалось великому подвижнику, чтобы получить разрешение на землю, чтобы поставить на ней мельницу!
Помощи от Сарова не было никакой. Само существование Мельницы (как общины) осуждалось, и батюшке Серафиму приходилось терпеть попреки в свой адрес.
«Преп. Серафим, взойдя на высоту духовной жизни, во многих возбуждал зависть и злобу на то, что всех принимал к себе, всем делал добро, не различая полов», — пишет дореволюционный автор Леонид Денисов.
Как‑то повстречав отца Серафима, игумен Нифонт передал ему мысль братии, которая, как уже отмечалось, не одобряла деятельности старца.
— Особливо, — сказал настоятель, — тем соблазняются, что ты оказываешь милостивое попечение сиротам Дивеевским…
Выслушав слова настоятеля, отец Серафим упал ему в ноги, а затем дал на будущее мудрый и спасительный совет, а именно: не поддаваться ложным внушениям и не принимать от братии всякого слова на ближнего без рассуждения.
По словам автора «Летописи…», Саровские монахи соблазнялись тем, что в Мельничной обители батюшка Серафим приказал сестрам пономарить, читать непрестанно Псалтирь в церкви и т. д.
По сути дела, это были своего рода диаконисы первых веков христианства, но только без рукоположения, как это практиковалось при создании Церкви.
Диаконисы, дававшие обет целомудрия, участвовали в совершении литургии, примерно в той роли, в какой сейчас служат иподиаконы, занимались катехизацией женщин, помогали при крещении женщин, служили больным.
Великая княгиня Елизавета Фёдоровна, основательница Марфо-Мариинской обители милосердия, была сторонницей возрождения чина диаконис. Но ее предложение было отклонено, точнее — отложено до Поместного Собора.
Но даже то, чем занимался в Дивеево отец Серафим, вызывало неприятие у большей части братии Саровского монастыря — это, к сожалению, характеризует духовной мир обители отнюдь не с лучшей стороны.
«Восстали на убогого Серафима»
Желая повидать любимого батюшку, сестрам Мельничной общины приходилось порой прибегать к маскировке, чтобыв них не признали дивеевских.
«Пришла я однажды в пустыньку к отцу Серафиму в мирской одежде, как бы странница, — вспоминала дивеевская старица Матрёна. — Сделала же это я потому, что старшая моя сестра не хотела отпустить меня в Саров иначе, как в рубище, чтобы избежать осуждения саровских старцев, упрекавших нас за то, что мы уже слишком часто ходили к отцу Серафиму. Для меня же было все равно, в каком платье ни идти к отцу Серафиму, только бы быть у него почаще…»
Сестра Ксения Васильевна Путкова свидетельствует, что раз, когда она пришла к батюшке Серафиму, он сказал ей:
«Восстали, радость моя, восстали на убогого‑то Серафима, укоряют, что, говорят, выдумал девушкам в церкви быть, Псалтирь читать да в церкви ночевать! Когда это слыхано, где это видано! Вот и приходят ко мне, матушка, и ропщут на убогого Серафима, что исполняет приказания Божией‑то Матери! Вот, матушка, я им и раскрыл в прологе из жития‑то Василия Великого, как блазнились на брата его Петра, а святитель‑то Василий и показал им неправду блазнения их да силу‑то Божию. И говорю: а у моих‑то девушек в церкви целый сонм ангелов и все силы небесные соприсутствуют! Они, матушка, и отступили от меня — посрамленные. Так‑то вот, радость моя, недовольны на убогого‑то Серафима, жалуются, зачем исполняет он приказания Царицы Небесной! Сама Она Пречистая заповедала мне, а я вам заповедую, и да не смущается сердце ваше! Свято храните то и никого в том не слушайте!»
Чтобы зримо убедить всех, что Троице и Богородице угодна забота отца Серафима о Мельничной общине, батюшка выбрал вековое дерево и помолился, чтобы оно преклонилось в знак Божьего определения. И действительно: наутро это дерево оказалось выворочено с громадным корнем при совершенно тихой погоде.
Игумен Георгий, настоятель Николо-Барковской пустыни, писал, что, будучи иноком в Сарове, однажды пришел к старцу Серафиму и застал его перерубавшим топором сосну, преклонившуюся по его молитвам.
«Вот я занимаюсь Дивеевской общиной, — сказал отец Серафим, — вы и многие меня за это укоряли: для чего я ими занимаюсь. Вот я вчерашний день был здесь, просил Господа, для уверения вашего, угодно ли Ему, что я ими занимаюсь? Если угодно Господу, то в уверении того, чтобы это дерево преклонилось…»
Нифонт и Серафим
О девятом по счету настоятеле Саровской обители пишут много хорошего. Что был он рачительный хозяин и что монастырь при нем еще больше расцвел — как его внутреннее устроение, так внешний облик и обширное хозяйство.
Рассказывают, что, дожив до глубокой старости, игумен Нифонт был для окружающих образцом трудолюбия, смирения, нестяжательности и целомудрия.
Еще сообщают, что игумен Нифонт был постником и молитвенником, был радушен и приветлив в обращении, милостив и сострадателен к бедным.
Однако насколько разные были эти два монаха, Нифонт и Серафим. Первый, строгий ревнитель братских правил, но подменявший живую любовь к Богу следованием внешним нормам и предписаниям. И второй, словно сошедший со страниц Евангелия.
Можно ли представить себе игумена Нифонта говорящим такие, к примеру, слова: «Ведь веселость не грех, матушка, она отгоняет усталость, и от усталости ведь уныние бывает, и хуже его нет, оно все приводит с собою. Вот и я, как поступил в монастырь‑то, матушка, на клиросе тоже был и какой веселый‑то был, радость моя. Бывало, как не приду на клирос‑то, братья устанут, ну и унынье нападает на них, и поют‑то уже не так, а иные и вовсе не придут. Все соберутся, а я и веселю их, они и усталость не чувствуют. Ведь дурное что говорить ли, делать ли нехорошо, и в храме Божьем не подобает, а сказать слово ласковое, приветливое, да веселое, чтобы у всех перед лицом Господа дух всегда весел, а не уныл был, — вовсе не грешно, матушка».
Игумен Нифонт на такуюдушевную широту и сердечную теплоту не был способен. А потому испытывал к великому старцу сложное чувство, в основе которого, насколько мы можем судить, лежала досада — ведь батюшка Серафим смог отказаться от должности строителя обители.
Это о великом старце, а вовсе не о Нифонте написаны Надеждой Аксаковой такие строчки: «Сестренка моя Лиза, та самая, которую так обнимал отец Серафим, называя ее сокровищем, сестренка моя крепко держалась за меня обеими руками. При выходе из лесной темноты она сжала мою руку и, взглянув мне вопросительно в лицо, проговорила: «Ведь отец Серафим только кажется старичком, а на самом деле он такое же дитя, как ты, да я. Не правда ли, Надя?»
Что думал о батюшке отец-настоятель? Вероятно, что он тоже мог бы уйти в затвор, полностью отрешиться от мира, однако избрал другой путь: повинуясь выбору братии, стал настоятелем, церковным администратором. А брат Серафим интересы своего личного спасения поставил выше, нежели интересы монастыря и братии! И почему, почему братия первоначально хотела видеть своим настоятелем не его, Нифонта, а Серафима?..
Со временем игумен Нифонт, очевидно, настолько утвердился в своей правоте, что «за деревьями» уже не был в состоянии различить Небесной Мельницы, если даже лес для ее сооружения не передал, благословив, а продал великому старцу.
Наместник ее мог или не хотел разглядеть того, что издалека ощущали тысячи людей, приезжавших и приходивших пешком в Саров с одним заветным желанием — лицезреть отца Серафима, получить от него совет, как жить, и благословение.
Как вспоминает Анна Еропкина: «Меня поразило необычное зрелище. Между Успенским собором и противоположным одноэтажным корпусом, точно волна, двигалась густая масса народа. Из расспросов других я узнала, что в этом самом корпусе живет отец Серафим. Тогда я смешалась с толпой и начала пробираться к крыльцу, куда и все также стремились».
Нужно быть действительно чудотворцем, чтобы к тебе устремлялся такой поток людей.
«Не светлые помыслы»
В своих духовных наставлениях отец Серафим говорил, каким должен быть церковный руководитель. Так, отвечая на вопрос настоятельницы Ардатовской общины матушки Евдокии, батюшка сказал: «Чтобы твои подчиненные были добры и послушны, ты сама наперед смири себя и подавай собою добрый пример незлобия. Видя твою жизнь, и твои подчиненные охотно будут ей подражать».
И наоборот: с тем же отрицательным успехом пасомые будут подражать наставнику, руководителю, воспроизводя его негативные черты и проявления.
Нелюбовь Нифонта к великому подвижнику подтверждается и свидетельством святителя Филарета (Дроздова). В одном из писем к наместнику Троице-Сергиевой Лавры архимандриту Антонию (Медведеву) владыка писал 6 декабря 1840 года по поводу препятствий, возникших в Синоде при разрешении к печати первого жития преподобного Серафима: «Видно, согрешил Саровский игумен, написал митрополиту Ионе свои не светлые помыслы».
К слову, оба, святитель Филарет и наместник Лавры, относились с большим уважением к памяти старца Серафима, с которым архимандрит Антоний в молодости своей одновременно подвизался в Саровской пустыне.
Несмотря на все препоны, в 1841 году первое житие стараниями этих двух выдающихся иерархов, Антония Радонежского и Филарета Московского, вышло в свет в типографии Московского университета. Его автором был иеромонах (будущий архимандрит) Сергий. который подвизался в Саровской обители под руководством батюшки около пятнадцати лет.
Название этой первой книги: «Сказание о жизни и подвигах блаженныя памяти отца Серафима, Саровской пустыни иеромонаха и затворника».
Но пока что это все в будущем.
«Оставляю вас»
Примерно за год до смерти отец Серафим почувствовал крайнее изнеможение сил душевных и телесных. Ему было без малого восемьдесят лет.
Как и в прежние годы, батюшка продолжал, хотя изредка, наставлять людей, стекавшихся отовсюду в Саров: больных и недужных исцелял, некоторым, когда это было необходимо, предвозвещал будущее.
Одной из сестер старец сказал: «Я силами ослабеваю; живите теперь одни, оставляю вас». Та подумала, что старец опять хочет уйти в затвор. Но отец Серафим на это ответил: «Искал я вам матери, искал… и не мог найти. После меня никто вам не заменит меня. Оставляю вас Господу и Пречистой Его Матери».
В «Летописи…» святителя Серафима (Чичагова) мы читаем: «Отцу Серафиму пришлось претерпеть в этом году неудовольствия, в которых он видел признаки своего приближения к исходу из настоящей жизни».
Какие именно? Об этом автор «Летописи…» предпочитает не говорить (хотя знает, очевидно!) за исключением одного эпизода. Некая беглая девица, скрываясь от полиции, решила изменить свою внешность: остригла волосы в кружок, надела платье послушника. В таком виде она была арестована. На допросе авантюристка сообщила, что поступить подобным образом ее, дескать, благословил старец Серафим.
Тут же в Саров полетел запрос на имя игумена Нифонта, искушаемого завистью к славе преподобного. Архимандрит Серафим (Чичагов) не сообщает подробностей следствия, однако можно не сомневаться, что настоятель, получив официальный повод, не поскупился на тщательное разбирательство.
Поскольку батюшка Серафим доказал, что его оклеветали, то обвинения были полностью сняты. «Тем не менее, обстоятельство это огорчило старца, и он на тот раз целые сутки не выходил из келии, проводя время в молитве, — акцентирует наше внимание святитель Серафим(Чигагов). — Другие доблестные подвижники Сарова, например о. Иларион и о. Никодим, горько жалели об огорчении, которое испытал о. Серафим в настоящем обстоятельстве».
По-прежнему некоторые неопытные в духовной жизни люди соблазнялись его общением с женским полом. Один монах решился даже сказать батюшке: «Тебя многие беспокоят обоих полов, и ты пускаешь всех без различия».
На это батюшка, сославшись на святого Иллариона Великого, ответил: «Положим, что я затворю дверь моей келии. Приходящие к ней, нуждаясь в слове утешения, будут заклинать меня Богом отворить двери и, не получив от меня ответа, с печалью пойдут домой… Какое оправдание могу тогда принести Богу на страшном суде Его?»
Однажды крестьянин Ефим Васильевич Лихачевский, работавший в Сарове, увидел, что старец разговаривает с неизвестной ему молодой и хорошо одетой девицей лет шестнадцати. «О чем это батюшка так беседует с ней? Какие еще наставления идут к ее возрасту?» — подумал крестьянин.
Только Лихачевский подошел со своими мыслями поближе, как отец Серафим, указывая на признаки своей глубокой старости, сказал: «Я ко всему мертв, а ты что это думаешь?» Тогда крестьянин упал ему в ноги и покаялся в своей вине. «Успокойся и больше не повторяй», — был ответ старца.
Уже после кончины старца неизвестный стихотворец, воспевший его жизнь, подвиги и кончину, свидетельствует о том же:
Он сам, казалось, жил, чтоб только погостить:
В делах его являлось что‑то неземное.
Напрасно клевета хотела омрачить…
В нем жизнь была чиста, как небо голубое.
И еще раз, опять же без конкретных примеров, доносит до нас свою мысль святитель Серафим (Чичагов): «Приходилось старцу испытывать в этом году и другие огорчения безвинно и несправедливо. Видя происходящее, батюшка Серафим однажды сказал: «Все сии обстоятельства означают то, что я скоро не буду жить здесь, что близок конец моей жизни».
Что же это были за огорчения, если автор «Летописи…» даже не решился рассказать о них в своем обширном труде? Загадка, которую, быть может, еще суждено расшифровать исследователям. Однако общий смысл этих огорчений вполне понятен. Нездоровая атмосфера, созданная игуменом Нифонтом вокруг великого подвижника, скрадывала дни его земного существования.
Еще один пример истинного отношения игумена к святому. Долгое время при настоятеле был послушник Спиридон Пестов, из государственных крестьян Пермской губернии. Вот что сообщает в «Летописи…» святитель Серафим (Чичагов): «Будучи послушником, он особенно нападал на о. Серафима за заботы старца о Дивеевских сиротах, и даже в один прекрасный день сломал от злобы печь в Серафимовой пустыни, чем, разумеется, заставил пострадать невинно блаженного серафима…»
И что же — послушник понес наказание, был изгнан из обители? Ничего подобного. Ему все сошло с рук. Комментарии, думается, излишни: Пестов знал отношение настоятеля к старцу и продемонстрировал это своими действиями.
Ложный ученик
Чувствуя свой скорый уход, батюшка Серафим больше всего печалился по поводу судьбы Мельничной девичьей общины. Предвидя духовными очами смуту, которая в течение двенадцати лет будет терзать Дивеево, он предупреждал сестер относительно человека, который явится ее возмутителем — носителя духа Антихриста, обрядившегося в православные одежды.
Таким делателем зла был рясофорный послушник Иван Тихонович Толстошеев — он же в дальнейшем иеромонах, а позже игумен Иоасаф, в схиме Серафим.
Родом он был из мещан города Тамбова, работал кучером, а также, по всей видимости, какое‑то время был учеником в бригаде местных иконописцев. В Саров пришел весной 1820 года. Скоро стал любимцем игумена Нифонта и келейником казначея отца Исайи (Путилова).
Видя славу и величие великого подвижника, Толстошеев приблизился к нему, вошел в круг истинных и преданных почитателей, и сдружился с близкими старцу лицами. Его внешняя преданность отцу Серафиму многих обманывала.
«В мире земном среди лиц, окружающих великих подвижников, обязательно находится тот, кто прибегает к их сияющей святости совсем не из чистых побуждений. У Господа нашего Иисуса Христа из двенадцати учеников один был Иудой. И в окружении преподобного Серафима был один, тайно руководимый завистью и гордостью.
Видя, что Преподобный печется о дивеевских сестрах, он вообразил, что может делать то же. Образ жизни этого нерадивого послушника не предполагал никаких перспектив его возвышения, даже монашеского пострига. Руководство же серафимовой общиной открывало совершенно иной к тому путь, новые перспективы. Он увидел здесь возможность получения власти» («История Серафимо-Дивеевского монастыря и его игумения Мария (Ушакова), Москва, 2018 год).
О разговоре отца Серафима с Толстошеевым вспоминала старица Прасковья Степановна: «По вызову батюшки однажды прихожу в его келию, нашла Батюшку очень расстроенным. Он, по обыкновению благословивши меня, начал говорить с горькими слезами: «Вот, матушка, приходил ко мне Иван Тихонович и просит: «Батюшка, благослови мне, я возьмусь за твоих девушек». А сам хочет взяться холодным сердцем. Скажу тебе, матушка, во всю жизнь он будет холоден до вас. И сестры, которые будут ему преданы, будут для вас холодны».
«Радость моя, — говорил батюшка и старице Евдокии Ефремовне, — я вас духовно породил и во всех телесных нуждах не оставлю. А отец Иоанн просит, чтобы я вас после своей смерти отдал ему. Нет, я не отдаю. Он и его преданные будут сердцем холодны к вам. Он говорит: «Ты, батюшка, стар, отдай мне своих девушек», — а сам просит холодным сердцем. Скажи ему, матушка, моим именем, что ему до вас дела нет».
Предвидя развитие событий, старец предупреждал сестер Мельничной общины, что Иван будет посягать на руководство ими: «Иван‑то Тихонов назовется вам отцом! Породил ли он вас? Породил‑то вас духом ведь убогий Серафим! Он же много скорби соделает и век холоден до вас будет!»
Не оставляя никому никаких прав на руководство Мельницей, после своей кончины отец Серафим вручал сестер «только одному Господу и Божией Матери».
Дух антихриста
Монашеский постриг «живописец» примет уже много позже вне Сарова, покинув обитель, поскольку отношение к нему в этих стенах будет сугубо отрицательное.
Игумен Георгий, бывший иноком Гурием в Сарове, свидетельствует, как батюшка с негодованием ему сказал: «Вот и о. Иоанн (Иван Тихонов) просит благословение у батюшки Нифонта в Дивеево по близости; придет туда, говорит, что я его туда послал — Серафим; заводит у них пение партесное (то есть многоголосное — Авт.), вводит некоторые обычаи».
Прервемся на минутку. То есть что получается: не монах даже, а послушник от имени великого подвижника влезает в дела девичьей общины, лжет, своевольничает и это не встречает никакого противодействия со стороны наместника Саровского монастыря.
Очевидно, что Мельница была ему чужда, враждебна.
Продолжим цитирование: «…Это им не нравится, приходят они ко мне, жалуются со слезами; так не должно ему делать и никому не распоряжаться ими и после меня. И он будет все более и более к ним учащать, будет говорить всем, что я и то и то приказывал ему, будет заводить постройки… но вот я тебе, батюшка, сказываю, что я ничего этого не говорил».
Долгие годы после смерти отца Серафима этот одержимый гордыней, бесконечно амбициозный, вкрадчивый и, несомненно, талантливый человек выдавал себя за келейника и любимого ученика великого старца. Один из символов его деяний — уничтожение в Дивеево Канавки Пресвятой Богородицы.
«Эту канавку сама Матерь Божия своим пояском измерила, — говорил батюшка. — Тут стопочки Богородицы прошли… Кто канавку с молитвой пройдет да полтораста «Богородиц» прочтет, тому все тут: и Афон, и Иерусалим, и Киев».
В 1842 году, самовольно объединив две общины, Казанскую (старую) и Мельничную (новую), Иван Толстошеев построил новые кельи задним фасадом к Канавке. Уход за ней прекратился, сама она стала быстро засыпаться грунтом.
В 1850‑е годы по Канавке ездили на лошадях и в экипажах, через Канавку были построены мостки. Это было то страшное для Дивеево время, о котором отец Серафим предупреждал мельничных сестер: «До антихриста не доживете, а времена антихристовы переживете».
Все так и получилось, как было предсказано.
Продолжение следует.
